Х
2000-е «Петербургский Час Пик»

Великая Отечественная Война. Судьбы.

Впервые я узнала, что моя мама (до замужества Александра Ливичкина) до войны жила в Старом Петергофе, только когда сама оказалась в этом городе. Здесь располагалось одно из общежитий Ленинградского Государственного Университета, куда я и поступила в 1982 году, приеав из Ярославля. Помню, как меня удивило письмо родителей, просивших найти Заячий переулок и дом № 6, где жила семья Ливичкиных до сентября 1941 года. Я-то решила, что первая из нашей семьи еду покорять Северную столицу, а оказалось, что просто возвращаюсь к истокам. В отличие от мамы, которая старалась никогда не вспоминать о войне, отец – Дмитрий Александрович Соколов, всегда был прекрасным рассказчиком, рисовал, сочинял стихи и даже писал заметки для газеты. И мама, и отец уже давно на пенсии, живут в Ярославле, там, где они встретились после войны. Так уж получилось, что в нашей семье мы с братом – первое послевоенное поколение.
Наталья Соколова, корреспондент отдела экономики и бизнеса

Мать дороже лейтенантски погонов

Вспоминает Дмитрий Александрович Соколов:

- На фронте погибли три мои старши брата: Николай, Иван и Виктор. В 41-ом во время работ по созданию оборонительны укреплений под Москвой погиб отец. Сестра Юля была мобилизована на торфоразработки (вернулась инвалидом 2 группы).
В 1943-ем настал черед и мои ровесников защищать Родину. Однако из-за больной ноги меня сразу же забраковали, выглядела она ужасно, незадолго до войны врачам чудом удалось ее спасти. Я себя инвалидом не считал и через шесть месяцев снова пришел в военкомат проситься на фронт. Чтобы получить повестку пришлось отплясывать чечетку, мол, с ногой все в порядке. 
В армию меня взяли, до отправки оставалось меньше суток. Надо было предупредить мать, собрать вещи. До деревни добирался ночью, это 27 км от города. Когда пришел домой, мать уже затапливала печь, узнав про повестку, заплакала. Председатель колоза выдал нам лошадь, и мы поеали в Данилов, там уже стоял военный эшелон.
По пути на фронт я подружился с высоким рыжеватым солдатом из Тамбова Александром Ивановым, до войны он работал на заводе литейщиком.  Он возвращался на фронт из госпиталя, после ранения в руку.  Мне он казался пожилым, поэтому я звал его дядей Сашей, а он меня Митюшкой. Иногда дразнил «сосоночкой», я тогда, как и все деревенские безбожно окал.
Однажды рано утром эшелон остановился в Польше, нас встретили криками «Сибиряки приеали, теперь дело пойдет» – наши белые полушубки ввели фронтовиков в заблуждение. Наш 140 отдельный батальон подчинялся штабу 65 армии, которым командовал мой земляк ярославец, генерал Батов. Армия входила в состав второго Белорусского фронта.
Севернее Варшавы, около города Торуна мы форсировали Вислу. Перед наступлением авиация и артиллерия так мощно обработали оборону немцев, что большого сопротивления они не смогли оказать. В память врезался один момент – торчащая из земли рука, как бы взывающая о помощи. Почему запомнилось именно это, не знаю, ведь встречались куда более жуткие картины.
Батальон участвовал в ликвидации немецки группировок, оказавшися в окружении и прорывавшися к своим. Дядя Саша снова был ранен и опять в руку. Расставались мы с ним как отец с сыном.
Однажды рано утром началась стрельба. Сначала все решили, что очередной немецкий отряд наскочил на патруль, выскочили на улицу и тут узнали, что война кончилась. Но и после войны были потери, особенно в Польше.
По договору часть восточны немецки земель до Одера отошла к Польше, поляки выгоняли немцев из домов, даже не дав времени на сборы. Они бежали к нам и российским солдатам приходилась защищать немецких женщин и детей. Обстановка в Польше вообще была сложная, одна польская армия была дружественна нам, другая англичанам. По ночам случались обстрелы. Во время одного из ни погиб наш комбат. Сначала его  похоронили в Польше, вместе с другими погибшими, но через два дня выкопали и отправили на самолете в Ленинград. Говорили, что в штабе армии у него был родственник или влиятельные друзья.
Наш батальон участвовал в процессе демилитаризации Германии, так что пришлось побывать во многих немецких городах. В Берлине как-то попали в гости к союзникам, французы оказались веселыми, доброжелательными ребятами, на прощанье подарили нам бочку Баварского пива. Весной 1946 года я серьезно заболел и попал в госпиталь. Сердце словно сошло сума. Возродил меня к жизни пожилой Доктор, майор медицинской службы. Доктор именно с большой буквы, я его всю жизнь вспоминаю как спасителя.
От демобилизации я отказался. Последним местом службы в Германии стал город Лейпциг. Мне 19-летнему солдату поручили руководить рабочим участком с массой строительной техники, нашей задачей был демонтаж оборудования, упаковка его в ящики и погрузка на железнодорожные платформы. Помню, на одном из вагонов делал надпись «Сосновый бор». Отправляя составы, иногда добавлял «Привет Родине» и расписывался.
У меня в бригаде было 36 немцев и переводчик. Работали немцы как бы не спеша, но всегда выполняли задание, никогда не опаздывали на работу, не перекуривали. Не смотря на то, что на войне у меня погибли три брата и отец, я никогда не срывал злость на свои подчиненных. Видимо уже тогда понимал, что виноваты во всем не простые люди, а правители. Казармы у нас не было, все солдаты жили в трехэтажном доме. А так как зарплата выплачивалась в марках, после работы можно было зайти в магазинчик или кафе. В конце 46-ого нас передислоцировали в Калининградскую область.
До 1950 года, то есть до мобилизации мне довелось служить в полковой разведке 77-го гвардейского ордена Суворова III степени стрелкового полка. Незадолго до окончания службы вызвали меня в штаб полка и предложили поехать в Ригу в штаб Прибалтийского военного округа на трехмесячные курсы. Вернуться в полк я уже был должен в звании лейтенанта, заместителя по политчасти командира разведроты. И вот, когда уже были оформлены все бумаги, из деревни пришла телеграмма: «Приезжай домой, матери очень плоо, болеет». С этой телеграммой я отправился к начальнику штаба подполковнику Проэктору, мол, мать на офицерские погоны не сменяю, поеду домой.
Никаких оргвыводов подполковник делать не стал и мое решение поддержал. Между прочим, Д. М. Проэктор впоследствии стал генерал-майором, доктором исторически наук. А рядовой Соколов отправился к матери в деревню Козлово Ярославской области.

У войны не женское лицо

Вспоминает Александра Семеновна Соколова:

- До войны наша семья Левичкиных жила в Старом Петергофе. Когда немцы подошли к городу часть старопетерговцев перевезли в Новый Петергоф и расселили по домам. Недалеко от дома, где разместилась наша семья, проходила траншея, в ней мы и прятались во время бомбежек.
Когда немцы захватили Новый Петергоф, многих жителей, и нас в том числе, выгнали на улицу и погнали из города. Как потом оказалась в Гатчину. В деревнях, через которые проходила колонна, стояли виселицы. Шли мы долго, продукты, что с собой взяли, закончились, вещи сами бросали, не было сил их нести. Мне в то время было всего 14 лет. Запомнилось, как изнуренные люди падали прямо на дорогу, а пьяные немцы пинали их ногами, кричали на нас, смеялись и гнали как скотину дальше.
Наконец, пришли в Гатчину, нас и местных согнали на площадь, где стояла виселица. К ней привели молодого парня с завязанными руками и повесели, на его груди была прикреплена доска с надписью «партизан». В толпе его видно знали, переговаривались, мол, никакой он не партизан, просто повесели его для устрашения остальных. Вскоре на площадь приехали грузовики и всех, кто из Петергофа загнали в эти машины и повезли дальше в тыл.
К вечеру привезли нас в село, заперли в церкви, а утром погнали в лес на заготовку древесины. Всех заставили работать и старых и малых. Работа была очень тяжелой, кормили плохо: немного хлеба и какая-то жидкость из котла. И так день за днем, о выодных и думать нельзя. Вся одежда порвалась, люди почернели от пота и грязи. Наступила зима, первая военная зима, холодная и голодная. Нас погнали дальше. В каком-то селе староста и полицаи распределили нас по домам. Мужиков в селе не было, одни старики, да женщины. Хозяева сами жили голодно, так что помочь нам не могли. Нас спасло то, что в поле осталась неубранная колхозная картошка, мы ходили и выдалбливали ее из замерзшей земли. Бежать было некуда, да и мороз был страшный, легко замерзнуть в пути.
Весной немцы увезли нас в деревню Бегунцы, поместили всех в конюшню, повесили на грудь бирки с номерами. На работу гоняли с охраной, приходилось лопатой работать, камни таскать. Мыла не было, бани не было, все грязные с ног до головы. Хотя мы были изолированы, все же как-то узнали, что Ленинград немцы взять не смогли.
Немцы стали отступать и нас снова погнали на Запад. В 1944-ом, когда мы были уже в Латвии, большую группу наших людей отправили в Германию. Я изнеможденная, больная не могла идти и упала прямо на дороге, а мою старшую сестру Аню увезли в Германию.
Когда боль в животе немного отпустила, колонна уже скрылась из виду. Я побрела к виднеющемуся вдали хутору, дошла до первого дома и села на землю. Из дома вышла женщина-латышка,  по-русски она говорила хорошо, предложила мне пожить у нее до прихода советски войск. Я согласилась, нянчилась с ее малолетним ребенком, помогала по хозяйству. Хозяйка предлагала мне остаться у нее насовсем, но когда пришли наши, я решила отправиться в Бегунцы и найти свою маму, вернее мачеу - Марию Васильевну. Когда нас угоняли, она сумела спрятаться и остаться. В Бегунцах ее уже не было, но она на всякий случай оставила записку, что уезжает в Ярославль к своей старшей сестре. Я решила ехать к ней, больше никого из родни у меня не осталось, отца как «врага народа» арестовали еще до войны.

Ехала без документов, без денег, без билета. Дорогой мне все помогали, народ тогда несмотря на все невзгоды был добрый. Здесь в Ярославле уже после войны я встретилась со своим мужем Дмитрием Соколовым, в этом городе мы живем и сейчас. Спустя 30 лет после войны в далекой Рязани нашелся мой отец, который всю войну провел в сталински лагеря.